– Журналисты российских изданий жалуются, что в последнее время Мазаев стал слишком политкорректным в высказываниях и осторожным в поступках. В то же время вы дружите с такими подозрительными (с точки зрения истеблишмента) личностями, как Шнур, Сорокин…
– Ну со Шнуром я не то чтобы дружу, мы просто знакомы. А с Сорокиным мы дружим действительно. Мы – единомышленники. Кроме того, он один из самых любимых моих писателей. Я считаю Сорокина одним из самых выдающихся литераторов сегодняшнего дня.
– Вы не боитесь, что они научат вас плохому?
– Ну что вы! К тому, что написано на бумаге, нужно относиться как к приключению литературному. Книги – это тоже шоу-бизнес. Давно, когда не было такого понятия «шоу-бизнес», люди просто обменивались своими мыслями, записывая их на бумаге. Потом появились журналы, Интернет и т. д., и литература перестала быть средством массовой информации, превратившись в искусство и, может быть, в развлечение. Вот отношение Сорокина к литературе в целом мне очень близко. Потому, что Сорокин не хочет, чтобы в нем видели пророка, понимаете?
– Насколько я помню, сам Сорокин говорил, что литература для него – не мессианство, а ремесло.
– Но он при этом блестящий литератор.
– Я слышал, Сорокин собирался написать сценарий для клипа «Морального кодекса».
– Он написал сценарий для клипа «Славянских танцев», но, к сожалению, мы пока не можем найти средств для воплощения его идей. Сценарий великолепный, конечно.
– Настолько глобальный замысел?
– Замысел – глобальный, как и в самой песне, но, понимаете, в чем дело… Я показывал сценарий нескольким режиссерам, они пока просто не видят, как это можно воплотить с помощью доступных средств. К сожалению, мы не в Голливуде снимаем свои клипы, и многие идеи так и остаются идеями. Хотя некоторые из них абсолютно реальны для воплощения.
– Кстати, о Голливуде. Ваша первая кинороль – действительно была у Говорухина в «Месте встречи»?
– Нет, я был там просто статистом, играл самого себя – саксофониста в «Астории».
– Значит,все-таки роль?
– Ну меня гримировали, да.
– В последнее время вы все успешнее работаете в кино. Подумываете о смене профессии?
– Нет, такого ни в коем случае не произойдет, я не актер. А во-вторых, я и снимался-то всего дважды. Один раз – исключительно по просьбе друзей…
– По моим подсчетам, четырежды.
– Трижды, если считать мое участие в фильме Говорухина.
– Еще «Бременские музыканты», «Апрель» и «Копейка».
– Ну «Бременские музыканты» – это не совсем кино. В «Апреле» получилось достаточно никак, потому что я же, говорю, не актер. А в сорокинский сценарий «Копейки» я сразу влюбился. Я не хотел там никого играть, мне просто очень понравилась идея высветить в периоде соцреализма все то, что нам по-прежнему дорого. Конечно, Украина должна быть самостоятельной страной. И Россия. Все это отторжение теперешнее, на мой взгляд, понятно и правильно. Но люди ведь остались те же. И отношения между ними.
– В «Копейке» вы так азартно работали кувалдой… Мне даже показалось, что вам недостает каких-то простых понятных эмоций, простых отношений.
– Вы отчасти правы, конечно. Все мы порой скучаем по жизни, в которой не нужно кривить душой. В которой можно быть искренним до конца. Преимущество правды состоит в том, что не нужно думать, что сказать. Ты свободен, когда честен.
– Получив статус, простите мне этот штамп, «легенды русского рока», вы утратили какие-то возможности?
– Во-первых, я никакая не «легенда русского рока». Я знаю настоящие «легенды» – тех, кто действительно стоял у истоков рок\’н\’рола в стране, каким бы он тогда ни был. Я в те времена играл на кларнете, а рок только слушал. А какие-то ограничения у всех есть, но связаны они в первую очередь с нравственными устоями. Главное – себе не врать, наверное.
– Шоу-бизнес действительно такая грязная штука, как о ней принято думать?
– Знаете, шоу-бизнес – почище политики, это уж точно. И почище многих других бизнесов. Здесь грязное белье выворачивается каждый день и это – норма.
– Норма – в сорокинском смысле?
– Я думаю, может быть, даже и в сорокинском.
– И вам лично приходилось идти на какие-то компромиссы, о которых вы теперь жалеете?
– Я шел на компромиссы, но я о них не жалею. Потому что мое мировоззрение поменялось и оно вмещает в себя все то, что я делал. Раньше, к примеру, я принципиально не исполнял чужих песен – только то, что было написано группой «Моральный кодекс». А сейчас я могу спеть что-нибудь… Ну чтобы моей маме понравилось, понимаете? Путин, кстати, очень сейчас заботится о стариках – олигархи имеют негласные указания, создают фонды. Так почему же мне не порадовать стариков хорошей песней? Мы сделали, к примеру, ремэйк песни «Я люблю тебя до слез» Игоря Крутого, что, конечно, нельзя назвать «лицом группы». Но спеть хорошую песню с хорошими музыкантами – это всегда приятно.
– Мне кажется, что «Моральный кодекс» времен «До свидания, мама» и периода «Первого снега» – это совсем не одно и то же.
– Нет, то же самое. Мы просто постарели. Мы и когда собрались, были уже не мальчики.
– И все изменения связаны исключительно с биологическим возрастом?
– Я бы сказал с социальным возрастом, скорее. Раньше у нас было больше таких, знаете, ажиотажных вещей. Сейчас мы больше увлечены тем, что происходит внутри коллектива. Мы и раньше интересовались этим внутренним взаимодействием, но больше выплескивались в толпу – хотели большей отдачи. Это свойственно всем молодым командам.
– И сейчас, и тогда вас было очень трудно идентифицировать в смысле жанровой принадлежности.
– Да, я понимаю. Дело в том, что отношение к понятию «русский рок» у нас всегда было другим, чем, скажем, у Цоя или у Бутусова. Я их очень люблю и уважаю, но они начинали свою деятельность не с музыки, а с социальной позиции. Для нас музыка всегда была важнее.
– Если вы не против, вернемся к кино. Вы, конечно, слышали о том, что европейское кино – это Высокое Искусство, а Голливуд – тупое ремесленничество?
– Я не сторонник этой позиции. Категорически не сторонник. Нет, может быть, кино как философское искусство в Европе встречается чаще. Но у Европы просто нет другого выхода – там нет такой развитой киноиндустрии. Вспомните, сколько в Голливуде снимают совершенно блестящих фильмов каждый год. И блокбастеров в том числе. Я вообще считаю, что блокбастеры – это замечательное детское кино, это, как, скажем, «Дети капитана Гранта». Зачем сравнивать их с Альмадоваром? Нет, Голливуд – это круто. Это – очень круто. Думаю, в Америке сейчас очень много замечательных режиссеров, которых мы пока просто не знаем. Но обязательно узнаем через десять лет. Вспомните тех же Тарантино с Родригесом. Ведь то, что делает сейчас Родригес…
– Он как раз и делает сейчас блокбастеры для детей.
– И правильно делает, раз ему их заказывают. Он ведь делает это хорошо? Питер Джексон снял «Властелина колец», и снял прекрасно, поскольку по-другому не может.
– Может. «Дурной вкус», к примеру, смотреть практически невозможно, даже если ты фанат трэша.
– Да, «Дурной вкус» – может быть. Но это его позиция. И это было снято давно за какие-то микроскопические деньги. Вообще подход Питера Джексона к кино напоминает мне то, что делает Сорокин в литературе, для меня это – две равновеликие фигуры.
– Значит антиглобалистские опасения по поводу того, что Голливуд задушит этнический колорит другого кинематографа кажутся вам напрасными?
– Я думаю, тут совершенно нечего опасаться. Если есть хорошая песня, хорошие стихи, хорошее кино, где бы его ни сделали, значит – никто ничего не потеряет.
Похожие Записи: